Операция «СМЕРШ»2

Продолжение
Леонид ЧИГРИН

Операция «СМЕРШ»

Теперь же пришло время поговорить о другом, не менее важном в нашей подростковой жизни. Нам было по двенадцать лет, шел тринадцатый год, и мы, неожиданно для себя открыли, что в мире, помимо мальчишек, существуют и девчонки. Это было открытие, имевшее, как говорится эпохальное значение. До этого мы жили сами по себе и не удостаивали этих еще не оформившихся представительниц прекрасного пола своим вниманием. Они существовали где-то рядом, сидели на соседних партах, играли во дворе в свои девчоночьи игры, и наши орбиты никак не пересекались. А тут неожиданно для себя я осознал, что существует Неля Данилова, небольшая, слегка полноватая девочка, с пушистыми светло-русыми волосами и широко распахнутыми зелеными глазами. Сейчас я затрудняюсь описать её внешность, потому что в моей памяти она сохранилась, как теплый, ласковый лучик света.
Поселок Адрасман по своей сути состоял из трех поселков. Старого, в северной оконечности которого, в предгорьях, располагались административные здания, шахты и обогатительная фабрика, словом все управленческие и производственные участки. Нового поселка, располагавшегося на холмах и называвшегося «соцгород». Его построили пленные немцы из известняковых блоков. Соцгород был белым, добротным, и мы с матерью перебрались в него, в просторную двухкомнатную квартиру. И был еще один поселок, рабочий, в котором жили шахтеры, опять-таки за высоким холмом, с восточной стороны.
Неля жила в этом рабочем поселке, отстоявшем довольно далеко от соцгорода, но каждый вечер я видел её возле нашего дома, где она играла с девчонками. Ничего особенного для меня в этом не было, хотя подруги у неё были и в своем поселке. Я как-то не задумывался над этим, пока Люська Астафьева, с которой я вместе ходил еще в детский сад, не сказала, что Нелька хочет со мной дружить. Меня это словно оглушило, и я вдруг понял, что Неля мне тоже нравится, но все это было неосознанно, и понял я, что она приходит каждый вечер к нашему дому из-за меня.
Трудно передать, что я чувствовал в тот миг. Конечно, это была еще детская симпатия, но она была предвестником той любви, которая связывает мужчину и женщину в одно целое.
Я не знал как дружить с Нелей, но у меня была уже осознанная потребность видеть её, общаться с ней, слышать её голос. Мы приняли её и других девчонок в нашу компанию. Вместе играли в «казаки-разбойники», пятнашки, штандырь, лазали по чердакам, забирались в темные подвалы, где было жутко, и где нам мерещилась нечистая сила. Мне уже хотелось вызывать её восхищение своей смелостью и бесстрашием, и я добивался этого, как только мог.
А дальше возникла потребность в уединении. Мы забирались с ней на чердак и там сидели, наблюдая в окно, как во дворе носятся мальчишки и девчонки, оглашая его громкими воплями. Мы болтали о пустяках, а иногда просто молчали, и нам хорошо было вдвоем.
Я жил на первом этаже. Однажды мать ушла в кино и закрыла дверь на ключ, чтобы не будить меня, когда вернется. Сеанс был поздний. Я открыл окно и позвал Нелю. Она подала мне руки, и я втащил её в квартиру. Было темно, я не зажигал света, с улицы в комнату проникали желтоватые потоки от фонарей и квартир из дома напротив. Я смотрел на Нелю, и мне казалось, что это от неё исходит золотистое свечение. Было жутко и томительно, словно мы совершали что-то запретное. Конечно, не было никаких объятий и поцелуев, мы были еще незрелы для этого, но было ощущение чего-то таинственного и волнующего, что должно было прийти позднее.
Так мы просидели, наверное, с час, потом я снова спустил её за руки из окна, и она убежала. На следующий день мы старались не встречаться с ней взглядами, нам было стыдно, ведь у нас появилась тайна.
Вездесущая Люська Астафьева узнала о наших уединениях, и с её подсказки наши приятели и подруги стали называть нас «женихом» и «невестой». Не скрою, это было приятно, хотя и смущало, и еще больше сближало нас с Нелей.
Прошло уже много лет, но у меня до сих пор жив в памяти облик этой чистой и светлой девчонки, которая подарила мне свою симпатию, и для которой я значил, наверное, так же много, как и она для меня. Хотя до сих пор не могу понять, чем я мог привлечь её? Был я обычным подростком, ничем не отличался от своих сверстников. Но, должно быть, есть какие-то незримые нити, которые протягиваются от сердца к сердцу, и не поддаются ни рассудочным соображениям, ни анализу здравой логики.
Не знаю, как дальше бы сложились наши отношения, но где-то через год её семья покинула Адрасман и переехала в Киргизию, там находился такой же рудник, как и наш, но действующий в полную силу. Я часто вспоминал Нелю, даже скучал по ней, но самое поразительное, что ни ей, ни мне не пришло в голову, что мы можем переписываться. И мы не переписывались. Может это и к лучшему. Она так и осталась в моей памяти теплым и солнечным лучиком, и я бесконечно благодарен судьбе за этот прекрасный подарок.
Много позднее, уже взрослым, я узнал о трагедии, которая случилась в жизни Нели и которая исковеркала её дальнейшее существование в нашем жестоком и безжалостном мире. Меня до сих пор гнетет осознание несправедливости, выпавшей на её долю. Этого просто не должно было случиться с нею, как невозможно запачкать солнце грязью. Но это случилось…
Самое интересное, что в этот период сердечные переживания не миновали и моих приятелей. Только Карпов увлекся нашей одноклассницей Люськой Гладких. Худой, белобрысой, с длинным носом. И хотя она чем-то напоминала Буратино, но сам Толька не видел этого сходства и постоянно говорил о ней. Вот уж воистину сердцу не прикажешь. Наш неугомонный француз Вийен Детилье стал отличать Динку Мартинс, долговязую длинноногую немку. Он перебрался к ней на последнюю парту у окна, и целыми уроками болтал с ней на немецком, не обращая внимания на недовольство учителя. Я удивился, что он нашел в Динке, на что Вовка ответил, что она типично французский тип красоты и напоминает ему парижские модели. В ту пору нам было непонятно, что значит «типичный тип красоты» и «модель», но мы удовлетворились этим объяснением, полагая, что наши избранницы тоже могли бы ему показаться не высшим классом.
Вечерами я стал провожать Нелю домой. Мы доходили до холма, поднимались по крутому склону и там, на вершине, останавливались. С вершины холма открывался замечательный вид на соцгород и на тот поселок, в котором жила Неля. Они были залиты огнями и походили на жемчужные ожерелья, брошенные в узкие распадки. Просматривался и дом Нели. Она жила в бараке – приземистом одноэтажном строении. Там был длинный коридор с бетонным полом и двенадцать дверей, ведущих в однокомнатные квартиры. В коридоре у всех дверей стояли дощатые столы, шумели примусы, и хозяйки готовили еду. Отец у Нели работал на шахте, кто была мать – не помню, и жили они вот в таких стесненных условиях. Потому и уехали в Киргизию на другой рудник.
Мы стояли на вершине холма и не могли расстаться.
«Иди, -говорил я ей. – Уже поздно, тебя будут ругать».
«Нет, ты первый, – возражала она. – Мне только сбежать вниз и я дома».
Мне тоже было только сбежать, но мы жалели друг друга и не хотели разлуки, потому что нужно было ждать следующего вечера. В конце концов я отправлял её первую, она бежала вниз по извилистой тропинке, и её фигурка то мелькала на освещенных участках, то пропадала в темноте.
Девчонки, подруги Нели, смеялись и дразнили нас, а мы не обращали внимания, нам было хорошо. Первое чувство, полудетское, полуюношеское, еще лишенное физического тяготения, влекло нас, как подхватывает и увлекает поток весеннего половодья. Нас не останавливал даже дождь, и мы прибегали домой, промокшие до нитки. Не знаю, как там встречали мою первую любовь, но моя мать только качала головой и говорила:
«Неужели была нужда так мокнуть!».
«Была, – думал я, – еще и какая!».
Тот вечер, о котором я хочу рассказать, пришелся на 25 декабря. В этот день для учащихся средних классов устраивали новогодний вечер. Для старшеклассников его организовывали 29 числа.
Мы собрались в школе в семь часов вечера. Директор школы, плотный, седоголовый, в мешковатом костюме, поздравил нас, потом началась художественная самодеятельность. Концертная программа готовилась заранее. Читали стихи, пели песни, танцевали. Я читал какую-то басню, страшно боялся запнуться или забыть какую-либо строчку, и потому читал вяло и невыразительно. Хлопали мне скупо, одна Неля аплодировала изо всех сил, присутствующие заметили это и обменивались улыбками.
Потом нам раздали подарки и начались танцы под радиолу. До сих пор помню эти мелодии – «Рио Риту», «Брызги шампанского», «В парке Чаир», и мне они кажутся намного задушевнее нынешних ритмов. Толька Карпов менял пластинки на радиоле и был преисполнен важности. Танцевали в основном девочки, мальчишки жались у стены, стеснение обуревало нас, и мы боялись выглядеть смешными.
В десять часов новогодний вечер закончился. Нас отправили по домам. Я зашел за школу и там ждал Нелю. Шел мелкий снежок, серое небо низко нависло над землей и, казалось, давило своей тяжестью на верхушки высоких пирамидальных тополей. Было довольно холодно, изо рта вырывался пар от дыхания.
Неля прибежала веселая, раскрасневшаяся. Мы выждали, пока все разойдутся и пошли в её поселок. Я выпросил разрешения проводить её до дома, начались школьные каникулы, и можно было погулять подольше. Она согласилась, и мы шли, впервые держась за руки. Единственная дорога, идущая сверху вниз, была раскатана до зеркального блеска. По ней с рёвом неслись не только подростки, но уже и взрослые парни на «самогнутках», огромных санях, сделанных из толстых арматурных прутьев. На их полозья вставало человек десять, и эти сани неслись с бешеной скоростью. Не дай, как говорится, Бог попасть под такие сани, затормозить их седоки не могли, и зазевавшегося отбрасывало далеко на обочину дороги, в груды смерзшегося снега.
Мы благополучно перебежали дорогу и углубились в проулок. Там было темно, четкие квадраты освещенных окон ложились на снег, мороз пощипывал уши. Неля была в платке, мы же, мальчишки, презирали шапки и ходили в кепках, бравировали своей закаленностью. В тот вечер я пожалел, что последовал своей глупой браваде, мне казалось, что уши вот-вот отвалятся. Я потёр их ладонями.
«Подожди, -сказала мне Неля. –Давай я разотру».
Она стала тереть мне уши шерстяными рукавичками, уши загорелись, и мне показалось, что даже стали светиться в полумраке.
Мы дошли до её длинного приземистого барака. Окна были закрыты ставнями для тепла, и только желтые полосы виднелись на стене, как будто кто-то расписал её золотистой краской. Вход в барак выступал в виде тамбура. Он был слабо освещен тусклой лампочкой. От тамбура до стены было метра два и там, как я знал, стояла скамейка.
«Давай посидим», – предложил я Неле.
«А ты не замерзнешь?» – В её голосе прозвучала неподдельная забота. Раннее чувство повзрослило нас, и мы не ощущали себя двенадцатилетними.
«Мы недолго».
Мы обошли тамбур и сели на скамейку. Там было темно, и мы были незаметны. Слабый свет из входной двери выхватывал затоптанный снег, грязноватый, подтаявший, который так контрастировал с белизной ложившихся на него хлопьев.
Мы сидели, прижавшись плечами друг к другу, и молчали. Нам было хорошо и не требовалось никаких слов. Не знаю, сколько бы мы просидели так, и сколь долгим было бы наше расставание, но в коридоре вдруг послышались шаги и негромкие голоса.
Мы с Нелей еще плотнее прижались друг к другу, не хотелось чтобы кто-то из взрослых увидел нас.
На бетонной плите, за которой следовали три ступеньки, показался человек. Я едва не вскрикнул от удивления. Это был враг всех адрасманских мальчишек, которого мы называли Собачником. Он был в валенках, на голове порыжелый треух с опущенными ушами, на плечи наброшена укороченная солдатская шинель, и все-таки я сразу узнал его даже в таком одеянии. За ним на приступку вышла еще одна фигура и тоже знакомая мне. Это был Цыган. Его одеяние было мне известно: куцее черное пальто со свисавшими плечами, шляпа, надвинутая на лоб, и сапоги, как всегда начищенные столь тщательно, что они блестели даже в полумраке.
Они стояли рядом и смотрели на пологий склон и дома, видневшиеся поодаль. Было тихо и ни души. Собачник сплюнул под ноги.
— Холодно, – и прибавил непечатное выражение.
— Это и хорошо для нас, – отозвался Цыган. Его голос был хриплым.
-Чем же это хорошо?
— Легко перекрыть дорогу, ведущую в Адрасман.
Собачник поежился, запахнул плотнее полы шинели.
— Ты, думаешь, получится у нас?
Цыган усмехнулся.
-Думать поздно, нужно делать.
Мы с Нелей слушали их разговор, затаив дыхание. Дальнейшие слова собеседников заставили заколотиться моё сердце так, что я даже стал опасаться – не услышат ли его Цыган с Собачником.
— Точно все готово? – осведомился Собачник.
— Суди сам, -Цыган понизил голос.
— В лагере немцы наделали заточек, кое у кого есть ножи.
— Против винтовок-то…
— Мы подкупили повара, дали ему большие деньги. Он подбросит в котел с ужином для солдат яд. Через пару часов охрана затихнет. Немцы захватят оружие, снимут часовых на вышках и лагерь будет в их руках.
Собачник все сомневался.
— Стрельба начнется, гарнизон на Белой горе услышит.
Цыган передвинул шляпу со лба на затылок. Лицо его открылось, отчетливо обозначился большой вислый нос.
— Ну и услышит. На этот случай мы приняли меры. Наши пефеэловцы из охотничьих ружей ударят им в спину, немцы из винтовок пальнут спереди, вот и весь разговор. Сколько солдат-то ? Сотня. А немцев в лагере? Четыре сотни. Вот и считай.
— Много народу поляжет, – поразмыслил Собачник.
Цыган оскалил зубы, белой полоской сверкнувшие в темноте.
— Тебе-то что? Лишь бы мы остались целыми.
— А потом что?
— Ты что, с Луны упал? Все вместе план составляли. Перекроем дорогу в Адрасман, перебьем «головку» рудника, объявим жителей поселка заложниками, потребуем, чтобы дали возможность нам всем уехать в Германию. Иначе взорвем фабрику и шахты, а жителей перестреляем.
— Ну дадут они нам уехать, а сами по дороге всех положат, что мы выиграем от этого?
Цыган исподлобья посмотрел на Собачника.
— Я тебе не узнаю. Вроде ты решил выйти из игры?
Собачник потер озябшие руки.
— Поздно решать. Просто я еще раз прохожу по всем сторонам задуманного, не забыли ли чего?
— А забыли, так по ходу вспомним. Всего не предусмотришь. По ходу будем решать – что да как.
— Ты все-таки надеешься на иностранных журналистов?
Цыган потопал ногами, разогревая замерзшие ноги.
— А то. Газеты – великая сила. Журналисты предупреждены о нашем заговоре. Мы начнем, они подхватят. Такое раздуют кадило о правах человека, всем жарко станет. Нас и пальцем никто тронуть не посмеет.
— А вдруг не выйдет ?
— Ну и не выйдет, – Цыган в свою очередь сплюнул и растер плевок ногою. – Нам-то с тобой что? Деньги мы получили. Пока суть да дело, уйдем через перевал в Узбекистан, оттуда куда-нибудь в глубинку России, и ищи-свищи нас. А тут пусть отдуваются.
— А Поп ? – я сообразил, что Попом Собачник назвал Монаха.
— А что, Поп? – ответил Цыган. – Он на чужую разведку работает. Пусть она его и вытаскивает.
Я слушал их разговор, затаив дыхание. Больше всего я боялся, что они захотят сесть на скамейку, тогда нам конец. Свидетелей их разговора Собачник с Цыганом не оставят в живых. За себя-то я не боялся, сумею убежать, но что будет с Нелей ?
Но у них не было желания садиться. Становилось все холоднее, мороз синей дымкой стал заволакивать окрестности.
Цыган снова потопал сапогами.
— Ну, я пошел. Так и захолодеть недолго. Все-таки зимы тут сродни российским. А еще Азия.
Собачник засмеялся.
— Как же вы в таборах не мерзнете?
— Мерзнем, да еще и как. Костры жжем, водку прихлебываем, все, что есть теплого, на себя натягиваем. А все равно хорошо было, ни тебе начальства, ни работы от темна до темна, да еще в шахте. Свобода, брат, великое дело.
— Зачем же ты в политику впутался? – продолжал допытываться собачник. – Тем более на стороне немцев. Они вашего брата сразу к стене ставили.
Цыган вздохнул.
— Так вышло. Вырвусь отсюда, отыщу цыганский табор. С моими деньгами сразу бароном стану. Эх, и заживу! Только сердце растревожил. Ну, бывай. Завтра у Попа увидимся.
Цыган побежал по склону, оскальзываясь на тропинке, и взмахами рук сохраняя равновесие.
Собачник постоял еще минутку на бетонной преступке, провожая взглядом теряющуюся в темноте фигуру, махнул рукой, пробурчал что-то невнятное и ушел.
Его шаги в коридоре были едва слышны, потом хлопнула дверь, и все затихло.
— Ой, что-то будет? – испуганно прошептала Неля.
Я толкнул её в плечо.
— Ты только молчи. Ни отцу, ни матери, никому ни слова.
— А они поселок взорвут.
— Ничего не взорвут. Я знаю, что делать.
На самом деле, я не знал. Понимал, что нужно кому-то сообщить об услышанном, но кому? Ничего путного не приходило в голову.
— Расходимся, – шепнул я Неле. – Не бойся, все будет хорошо.
В эти минуты я чувствовал себя смелым и решительным, и еще мне хотелось выглядеть в её глазах мужественным, таким, которому все трудности по плечу. Одно мешало мне в этом: только теперь я почувствовал, как замерз. Все тело сотрясалось от мелкой дрожи, зубы выбивали дробь, и я стискивал их, чтобы Неля не услышала.
Она скрылась в коридоре, а я побежал домой, так же, как Цыган, оскальзываясь и с трудом удерживаясь на ногах.
Ночью я долго не мог уснуть. Лежал и думал об услышанном разговоре, перебирал в памяти все слова, сказанные Собачником и Цыганом. Я понимал, что Собачник знал о готовящемся захвате поселка немцами не меньше Цыгана и высказывал сомнения лишь потому, чтобы еще раз увериться в том, что все действительно готово и срыва не будет. Мне было жутко думать о том, что будет, когда мы окажемся заложниками в руках пленных фашистов, о злодеяниях которых на захваченных территориях я много слышал и читал. Нужно было сообщить о замысле Собачника, Цыгана, Монаха и кого там еще, но кому? Я вперил глаза в смутно белеющий потолок, стараясь рассмотреть на нем знакомую мне извилистую трещину, и тут меня осенило. Конечно же, об услышанном нужно рассказать майору Успенскому. Кому, как не ему, начальнику лагеря, нужно будет принимать меры против немецкого восстания. Только станет ли он слушать меня и поверит ли мне? И как рассказать, если он проходит мимо всех, ни с кем не здороваясь и глядя перед собой прищуренными глазами ?
Я решил сперва поговорит с Эдькой. Утром, дождавшись, когда во дворе фыркнул «Газик», и майор уехал к себе в лагерь, я поднялся на второй этаж и постучал в дверь, обитую черным дерматином. Эдька был дома один, его брат занимался в рисовальном кружке и уже ушел в изостудию.
— Чай будешь пить? – спросил Эдька полуутвердительно.
— Не до чая, – ответил я. – Сядь-ка.
И я рассказал ему об услышанном разговоре Собачника с Цыганом. Я думал, что Эдька будет смеяться надо мной, но он был серьёзен и ни разу не перебил меня. Он был сыном начальника лагеря и, наверное, знал, какую опасность могут представлять заключенные, если сумеют захватить лагерь и вырваться на свободу.
— Иди домой, – сказал он. – И никуда не уходи. Я позвоню отцу.
Я забыл сказать, что телефон тогда был большой редкостью и во всем нашем доме был только у Успенских.
Не прошло и часа, как Эдька постучал в нашу дверь.
— Пошли к нам, – и он мотнул головой в сторону своей квартиры.
Дома, кроме майора Успенского, был еще один полный мужчина с бледно-голубыми глазами, короткой стрижкой и большими залысинами, отчего казалось, что лоб нависает над лицом.
— Садись, – майор Успенский кивнул на еще один стул за круглым столом.
Я сел, настороженно глядя на незнакомого мужчину. Почему-то я сильно волновался и ощущал сухость во рту.
— Ну, сосед, – майор Успенский пристально посмотрел на меня. – Давай, рассказывай.
И я стал рассказывать, сперва запинаясь, а потом свободнее, стараясь не пропустить ни одного слова из услышанного разговора. Майор и незнакомый мужчина внимательно слушали меня и переглядывались.
— Как ты оказался там, у барака, почти в полночь? – полюбопытствовал мужчина.
Я замялся.
— Давай, давай, -подбодрил он меня. – В таком деле все должно быть, как на духу.
Я не знал, что значит «на духу», но понял, что нужно все выкладывать, как есть. Так и так, мол, провожал девочку после школьного вечера, ну и засиделись на скамейке.
— Гляди-ка, -удивился мужчина. -Из молодых, да ранний.
Майор Успенский не поддержал его шутку.
— И хорошо, что ранний, — серьезно сказал он. -Иначе дорого обошлась бы нам смута в лагере. -Майор обратился ко мне.
-Молодец, правильно, что вовремя сообщил. Ну да об этом потом. Пока ступай домой и носа не высовывай на улицу. Ты ничего не слышал и ничего не знаешь. Понял меня?
Я утвердительно мотнул головой и встал со стула.
— Постой, а что за девочка, которую ты провожал? Чья она?
Я сказал, что фамилия Нели Данилова и отец её работает на шахте.
— А-а, Данилов, знаю, знаю, а Неля твоя не из болтливых?
Этого я не знал, но был уверен в Неле, как в самом себе.
— Нет, — ответил я твердо. — И потом, я предупредил её, чтобы она даже родителям не говорила об услышанном.
— Ну что ж, правильно, — незнакомый мужчина покачал головой в такт своим мыслям. — Хорошая бы заварилась каша, — это он обратился к майору Успенскому. — Как же это мы прохлопали?
Майор Успенский нахмурился, глазами указал на меня.
— Не совсем и прохлопали. Кое-что агентура сообщала, но сроки не указывали. Я думал, что будет попозже.
Он снова обратился ко мне.
— Ладно, давай домой. С тобой мы еще увидимся.
Незнакомый мужчина не торопился отпускать меня.
— Слушай, — он снова обратился ко мне, — а откуда ты знаешь этих, как ты сказал, Собачника, Цыгана, ну и того же Монаха.
Я пояснил, что первые двое наши злейшие враги. Цыган все время бил кнутом, если мы цеплялись за его телегу, а Собачник ловил собак, которые ни в чем не виноваты, кроме того, он не отдал мне моего Шарика. Что же касается Монаха, то мы следили за ним из любопытства. Таких мы никогда не видали.
Мужчина даже засмеялся, выслушав мой ответ.
— Забавно, — сказал он. — Вот среди кого нужно вербовать агентуру. Пацаны все видят и все слышат, и никто на них внимания не обращает.
Майор Успенский нахмурился.
— Ладно, об этом потом, А пока пусть идет.
И я ушел домой. Через час ко мне поскребся Эдька, и мы с ним смотрели в окно, видели, как к лагерю почти бегом устремились солдаты гарнизона. Они двигались строем, к винтовкам были примкнуты штыки, холодно мерцавшие в лучах встающего зимнего солнца. А потом мы поднялись на холм за школой и глядели на лагерь, хотя майор Успенский и запретил мне высовывать нос на улицу. Но уж очень хотелось знать, что будет дальше.
А дальше было следующее. Заключенных в тот день не вывели на работу. Они шеренгами стояли на площади посреди лагеря, окруженные солдатами и овчарками, рвущими поводки и хрипящими от злобы. Их заставляли раздеваться, несмотря на холод, и осматривали их одежду. Было видно, как солдаты заходили в бараки, проводили там тщательный обыск, а потом выходили и бросали в кучу найденные там заточки, ножи и еще что-то неразличимое в сиреневой морозной дымке.
Майор Успенский в шинели и шапке ходил вдоль шеренг и видно что-то говорил. Обыск длился весь день, Заключенные остались без обеда. Они, видно, пытались возражать, но начальник лагеря выкрикнул какую-то команду, солдаты передернули затворы винтовок и заключенных уложили лицом в снег. Они были полураздетыми, и я даже содрогнулся, представив, каково это лежать на снегу, когда и стоять было холодно.
Не выводили немцев на работу и в последующие два дня, а потом, как всегда, черной шеренгой они проследовали рано утром в сторону фабрики.
Цыган и Собачник исчезли, не было видно и Монаха. Мне было интересно — арестовали ли их, или им удалось уйти через Кураминский хребет в соседний Узбекистан. Честно говоря, я сомневался в этом. Мне хорошо были известны все подходы к хребту, мы часто ходили туда летом. Там были заросли шиповника, барбариса, хурмы и боярышника. Хребет возвышался над ущельем черной, отвесной стеной, и мы ни разу не попытались взобраться наверх по скалам. Так это летом, а что говорить о зиме, когда все козьи тропы завалены снегом, а скалы отблескивают наледью.
Эдька ничего не говорил, я тоже молчал, не задавая вопросов, поскольку хорошо понимал, что ответа на них не получу. В поселке было спокойно и по всему чувствовалось, что никто ничего не знал о готовящемся захвате лагеря и самого рудника, и все обошлось благополучно.
С Нелей мы виделись, правда, реже, уж больно холодная выдалась зима в том году. Мы не говорили о подслушанном разговоре Собачника и Цыгана. Но девочка есть девочка, Неля не смогла сдержать любопытства и как-то раз спросила: «Ну ты сказал кому надо?».
Я напустил на себя таинственный вид.
«Раз ничего в поселке не случилось, значит, сказал».
Больше мы к этой теме не возвращались.
Время катилось, как сани-самогнутки по обледеневшей дороге. Месяца через два Эдька сказал мне, что его отцу присвоили звание подполковника, и я не без самодовольства подумал, что в этом возвышении есть доля и моего участия. А потом в один из дней, когда начальник лагеря приехал домой обедать, Эдька позвал меня к себе. Подполковник Успенский сидел за столом и пил чай. Он протянул мне руку, что, очевидно, значило особое расположение.
— Садись, пообедаешь с нами, — предложил Успенский.
— Спасибо, я уже ел, — сказав это, я заколебался.
На столе стояли тарелки с нарезанным холодным языком, жареной крольчатиной, которую я особенно любил, винегретом, большими ломтями белого хлеба, водочка с черной икрой. В своем доме я не видел всего этого и потому, не взирая на отказ, я устроился за столом и принялся с аппетитом есть. Подполковник задумчиво рассматривал меня.
— Ты нам здорово помог, — сказал он. — Промолчи ты или промедли, много было бы бед. Конечно, бунт этот мы бы подавили, слава богу, силы и средства для этого есть, но крови пролилось бы немало.
Я перестал есть и внимательно слушал начальника лагеря. Кожа лица у него была с желтизной, под глазами синие тени, резкие морщины прорезали лоб и щеки и я, помнится, подумал тогда, что служба у подполковника нелегкая и редко ему, наверное, приходится, отдыхать. Говорил он медленно, будто подбирал каждое слово.
— Короче говоря, твоя операция «Смерш» прошла успешно.
Я не знал, что значит слово «Смерш» и спросил об этом. Успенский усмехнулся.
— «Смерш» — это смерть шпионам. Так в войну называли организацию, офицеры которой выявляли вражеских разведчиков и уничтожали их.
Я почувствовал себя польщенным. Подполковник между тем продолжал: — А раз так, ты заслуживаешь поощрения, награды. Кажется, тебе нравились эти книги.
Он встал из-за стола, взял с полки два тома тяжеленного «Мира планеты» и протянул их мне. Я даже обомлел от неожиданности, о таком подарке я не мог и мечтать.
— Бери, бери, -подбодрил меня Успенский. — Заслужил.
И я взял. Эти книги до сих пор хранятся у меня и являются главным украшением моей библиотеки.
— А это, твоей девочке за молчание и соучастие в твоем подвиге.
Подполковник улыбнулся. В руках у него была черная коробочка. Он открыл её, там лежали небольшие часики белого металла с узеньким кожаным ремешком.
Я невольно сглотнул слюну. Часы в то время были огромной редкостью. Не все взрослые имели их, ну, а что уж говорить о двенадцатилетней девочке. Признаться, я бы с удовольствием взял себе часы, хотя и книги мне тоже нравились.
— Сам ей отдашь или мне их вручить?
Я поразмыслил.
— Лучше вы, а то её родители будут допытываться, откуда она их взяла и почему такой подарок.
-Так и сделаем, а с родителями я объяснюсь. Надеюсь поймут и не станут забирать у неё награду.
Мы помолчали. На дворе уже началась весна. Звучала капель, солнце пробивалось в окно, где-то неподалеку ворковали голубки.
— Вопросы ко мне есть? — спросил подполковник. -Спрашивай, я сегодня добрый.
— Их забрали? — спросил я, имея в виду Собачника, Цыгана и Монаха.
Успенский понял меня.
— Забрали, никуда они не делись.
— А они, правда, шпионы?
— Монах правда, остальные его помощники.
— Их расстреляют? — Мне стало жутко, как будто рядом скользнула тень смерти.
Подполковник пристально поглядел на меня.
— Это уж как решит суд.
— А тех, которые должны были стрелять в спину солдатам?
— Всех взяли, не беспокойся. И повара, который должен был отравить охрану.
Вроде бы больше спрашивать было не о чем. По коротким ответам начальника лагеря было ясно, что он не особенно расположен к откровенности.
И все-таки я задал еще один вопрос.
— А кто был тот мужчина, который сидел с вами в прошлый раз?
Подполковник качнул головой, как бы дивясь моей настырности.
— Это был Суханов Владимир Михайлович, начальник Особого отдела. Он отвечает за порядок и безопасность нашего рудника. Ясно?
— Ясно, — по-военному откликнулся я.
— Вот и хорошо, — Успенский снова остановил на мне пристальный взгляд. -Все, о чем мы с тобой говорили тут, забудь. Основных заговорщиков мы взяли, но может быть еще остались их подручные. Узнают, что это ты сорвал их план, в живых не останешься. Это, брат, не шутки, а большое, серьезное, вернее, опасное дело.
— А когда можно будет рассказать?
Подполковник коротко засмеялся.
— Когда станешь взрослым.
Я уже говорил, постепенно все уехали из Адрасмана. А когда предприятие закрылось, уехали и мы с матерью. Я закончил в Чкаловске среднюю школу, потом институт в Душанбе. Стал работать, взрослая жизнь захватила меня, и события той давней поры редко приходили мне на память. И только воспоминания ветерана контрразведки «Смерш», которые я недавно услышал по радио, оживили те далекие годы, когда и я принял участие в подобной операции.
Я писал о Собачнике, Цыгане, Монахе, их намерении захватить и взорвать предприятие в Адрасмане, а перед моими глазами стояла Неля. Она стала для меня главной фигурой в тех далеких событиях. И думал я о ней с большой теплотой и нежностью, о маленькой девочке, светлой и чистой, похожей на солнечный лучик. Она подарила мне первое, робкое чувство симпатии, предшественницы существующей в мире любви, она помогла мне сделать великое открытие: оказывается помимо мальчишек в мире существовали еще и девчонки, которые так нужны и без которых не обойтись.
Я и бесконечно признателен Неле за это.

По материалам: http://webkamerton.ru/

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s